Nihil Invictum

Они все и во всём правы, а мне сил на подобное не хватает. Вечная асфиксия, при любом взаимодействии с социумом, с личными начинаниями, тоталитаризм апатии.

Антиутопия реальной жизни, в которую вылилось всё, что воображал и откладывал в долгий ящик. Горизонт костей – фронт кровавой блокады. Не знаю, как ещё описать данный момент жизни. В сухую землю уходят плоды, люди, отношения… Вся вода, всё-таки стала водой, от которой ноль вива и максимум негативная аберрация, в виде пота, невозможности сделать вздох, огромное давление, да я могу разгонять эту хуйню часами, не причиняя себе никаких когнитивно-положительных аффирмаций, а лишь усукаблять асфиксию.

Недавно видел видео, где спасают морских ебланов, которые залезли в пластмассовую хуйню, на которой держаться банки, котики или кто они там. Сам факт, что они не могут её снять, меня ничуть не волновал, меня пугало их отношение к людям. Что-то я в этом увидел.

Да, в сухую землю, я чувствую, последние полгода точно, одно чувство – обесчеловечность. Дай Бог ещё капля человечности в меня и попадёт, уйдёт всё нахуй и далеко. Нет сил терпеть. Мне даже понравился сегодняшний день, в котором я прошёл 6 км до дома и поговорил с приятным врачом. С одним из всех что я посетил, единственный, как ни странно, стал психиатр, к которому я относился с надеждой что-ли, с детской наивностью, что вот дядя даст таблетку и всё будет хорошо. Но в разговоре был как та самая непра или хуй её знает, как их зовут, мохнатая пизда, вроде и помогают, но чем обусловлен их страх, я понять не могу. Свой как обычно рефлексирую и даю оценку – никто кроме тебя не поможет тебе. В этом мы с ней похожи.

Не хочу оценку давать или дискредитировать личность и т.д. Но я просто в очередной раз убедился, что наука – должна иметь предмет, а не предмет науку.

С НАЧАЛОМ, лишь бы не увидеть в конце волчок.

Ты висишь на кресте своего опыта, учебник, что рукою написан, Твой грех, свод догм, к стене приколота, Мой вывернутый наизнанку катехизис.

где каждая заповедь написана кровью. мысли как ржавые в плоти гвозди я сам воткнул крест в эту почву где вечная стужа январской земли

Хрупкий сосуд, что треснет от жара ваших протестных попыток любить Боже, как вы кричите не слушая эхо, утробный звук боли способный клеймить.

И в этом грохочущем хаосе, есть ли проблемы способных убить? Весь крест, что устроил, не колышется ибо там сваи эхом пустоты наливается боль, которую нужно кормить?

Ты дрейфуешь в море печали в этом солёном безмолвии, ищешь душу, чей светоч маяк

голос сорвал пока так кричали, кто спасёт от слепого блуждания чужой грех похожий на шлак.

Я на берегу отстирываю камни от ваших солёных и равнодушных волн чтобы увидеть их первозданную суть, я тру их руками, Я прачка чужих грехов, кто смелость нашёл.

Складываю сломанный витраж, из осколков судеб и иллюзий. Жизнь моя тяжелый аффинаж, сбор себя из боли и диффузий.

он скрыт под мышцами и кожей? без лишних мыслей и иллюзий, хочу каркас из монолитных глыб! где моя несущая конструкция? мой самый главных архетип

Я сшиваю лоскутную ткань из теней, из обрывков надежд и слепящего света но расходятся швы под напором реальности дней

я на фоне пустых черепов на кресте уставший почти что без плоти как прообраз скелета.

Победа ли? Или снова новое начинание по кругу, без надежды на выход?

Не проснувшись, а спустя некоторое время, я не то чтобы ощутил, а осознал — прорезая скальпелем гноившуюся рану — какой сок, какой визуал, какой шрам останется. Осознал это с предвкушением и в хорошем настроении, радуясь инстантному моменту. С такими мыслями пришло это осознание, в котором сама мысль, основа, онтология — прежняя, но логика и действие — совершенно извне.

Тревожность — когда она пришла; страх — когда овладела тобой; бессилие — когда смотришь на свои действия со стороны; апатия — когда крах личности размазался по сухому, горячему асфальту, закидав остатками чувств, надежд и иллюзий рядом сидящего обывателя. Не взаимодействующее лицо, которое было втянуто в процесс принуждённо и так яростно настойчиво, что остаётся лишь поддаться чувству, процессу — этой явно навязанной и подготовленной сцене. Ну просто всё, катарсис дальнейшего абсурда, ведь безучастным выйти нельзя.

Я еду на велике, еле крутя педали уставшими ногами. Цепь болтается и от любого столкновения с преградой может исчезнуть, оставив меня позади. Бесконечный дождь, символизирующий не плач или тоску, а цианоз. Он пытается всю землю, что терпеть не может его и не принимает ни капли, наполнить совершенно другим агрегатным состоянием, доведя до нехватки кислорода. Ведь куда интереснее, доведя до черты, до невозможности сделать вдох, наблюдать за человеком, пытающимся победить саму способность дышать.

Я отвлёкся от сути. Я еду на велике, цепь ещё со мной, колёса еле катятся — они сами хотят кислорода не меньше меня. Я врезаюсь и падаю. Мир схлопнулся. Тьма не была похожа на пустоту, реальность выцвела; я даже не помню, во что или куда.

Очнувшись в другом месте, я замечаю чистую палату, пыль, витающую от любых физических процессов. Ко мне подходит медсестра, спрашивает что-то, но я не слышу — в ушах как будто вода. Я не понимаю, что происходит, начинаю паниковать, вспоминать, куда и во что я упал, вспоминаю имена людей, погоду. Я яростно ищу выход.

Всё время я молчу, не слыша ничего, взгляд безжизненный, как труп, удобно лежащий в одном месте. Спустя время я успокаиваюсь. Начинаю понимать — не вспоминать, а ПОНИМАТЬ — что происходит, ПОНИМАТЬ, почему пыль летает, ПОНИМАТЬ, что пытается медсестра своим ртом сказать, ПОНИМАТЬ. Память для меня стала прошлым, рудиментом. Понимание чистого бытия и факта: я — есть.

«Не помню».

После этого вывода вода вытекла из ушей. Я не был оглушён последующим восприятием, слуховыми галлюцинациями, громким мнением или даже голым фактом. Я слышу, но всё стало каким-то…

«Не помню».

По идее, должна опять начаться паника — что я не могу объяснить, что чувствую. Презирать, осуждать, винить, бичевать себя за алекситимию, за лонгитюдное разрушающее строительство своей опоры. Своего дома, своего места в мире, места для взаимодействия с чем-либо. Мой дом сгорел, я вижу пепелище и удивляюсь, что у меня всё еще есть глаза.

Но я не помню, да мне и безразлично.

Сижу, смотрю на свои ноги, на эту рану и думаю, что это стёртый бронежилет моих биологических рецепторов, которые боятся боли. Я прямо вижу суматоху, хтонический процесс: внутри стёртого слоя носятся люди, я чувствую гарь, они активно утилизируют другие слои моего «Я». Один отдел сжигает в печке детские воспоминания. Другой — выписывает штраф за «несанкционированное обнажение личной инстанции». Там миллионы маленьких голосов, которые монотонно зачитывают мне в мегафон пункты из устава: «Параграф 12. Пункт 3. При утрате кожного покрова гражданин обязуется считать себя аннулированным». Похоже, произошло что-то серьёзное.

Упав с велика, я стёр коленку. Стёр какой-то слой кожи. Стёр слой вектора, по которому ходил или на который опирался или откуда черпал силы. Стёр слой себя — один, два или десять, а может, там вообще яма, кратер или ещё что-то гротескное, будто основа, на которых стоят слоны под миром, или ещё глубже. Стёр базовую инстанцию личности.

Всё ещё с мёртвым, но своим привычным взглядом, я поворачиваюсь к медсестре и говорю: — Не помню. Она моментально отвечает: — Не помните? Я ей в ответ: — А надо ли? Снова погрузился в свои мысли, пытаясь найти ответ, но подумал: зачем? Для кого? Для вас? Я засмеялся во весь голос, глядя на стёртый слой безумия. Мой сухой смех царапал горло и расходился эхом. Ахаххахаха, смешные.